Интересный опыт пережила на КПТ-практике

Память отдаёт восприятие больше из данного момента, а не из прошлого

Мы работали с давней очень травматичной ситуацией. Оценивая уровень стресса в ней, я поставила около 70% (а это чуть больше минимума, травматичность начинают отсчитывать после 60%). Так ли это было в моменте, внутри самого события? Не уверена. Скорее это уже сегодняшняя оценка — из нынешнего состояния, из большей собранности, из возможности смотреть на прошлое не только глазами той, кто была в ужасе, но и глазами той, которая справилась и выжила.

С памятью вообще непросто. Она не хранит прошлое, как точную видеозапись. Каждый раз, когда мы возвращаемся к событию, мы встречаемся не только с тем, что было, но и с тем, как мы сейчас можем это выдержать, понять, назвать. Поэтому иногда трудно отделить: так было тогда или так это звучит во мне сейчас.

Похоже, память отдаёт восприятие больше из данного момента, а не из прошлого. И не знаю, всегда ли так или есть какие-то условия (например, градус напряжения), при которых так, а при других — иначе. Или же правда так было? Ответить точно сложно, потому что в настоящее, живое воспоминание можно войти только однажды — когда впервые в него заходишь. Потом оно перезаписывается, в памяти хранится уже последняя трактовка, и отношение считывается из неё.

Исцеление начинается не с того, что боль исчезает, а с того, что ты понят и принят другим в своём состоянии

Второй момент более сложный, потому что речь о совсем маленьком ребёнке. Мне было года три, наверное (точно не больше пяти), когда родители решили зарубить моего друга петушка — это был лишний петух и какой-то неправильный, по их словам. Я не позволила им это сделать, закатив истерику. И то была не просто эмоция, а цельное чувство/действие, что важно.

Непереносимый ужас! Друга, пусть даже неправильного, нельзя обесценивать и убивать. Надо отдать должное родителям, что они всё-таки приняли мой бунт всерьёз и уступили, пусть и не навсегда (позже меня пытались накормить борщиком из моего петушка — я, конечно, отказалась), но в той ситуации ужасный конец петушка не случился. Даже не представляю, что стало бы с моей психикой в противном случае. Я до сих пор помню имя моего петушка — его звали Тьо-тьо или Тё-тё…

Родители уступили, но не поняли, не вошли в мой ужас, не признали: для тебя это действительно важно и страшно; ты защищаешь любимое живое существо; твоя боль имеет смысл.

Так вот, на практике сокурсница, следуя учебному плану сессии, вела со мной беседу о той детской травме. Так впервые, спустя много лет, кто-то оказался рядом с моим детским горем, предложив не взрослое правильное объяснение, а сопереживание, соприсутствие, живое участие.

И я неожиданно поняла, что до сих пор не оплакала то горе до конца, не закрыла рану. Мои глаза и сердце, глаза почти уже 60-летней женщины, пережившей много такого, что кажется и пережить невозможно, заплакали о той драме.

Неожиданно! Но я поняла, что случилось. Моя сокурсница, с очень подходящим именем Анастасия, оказалась первым за всю мою жизнь человеком, который зашёл вместе со мной в ту крайне травматичную ситуацию и разделил горе того маленького ребёнка, которым я была. А в детстве, внутри самого события, рядом не оказалось человека, который разделил бы моё переживание — именно поэтому рана не залечилась.

Мне кажется, в этом один из секретов успешной терапии. Человеку нужен не столько анализ или техника, не столько правильная интерпретация или правило, ему, прежде всего, нужен человек — живой и доброжелательный свидетель его опыта. Кто-то, кто может войти рядом в болезненное внутреннее событие и без внешнего оценивания и обесценивания присутствовать рядом — тихо, надёжно, спокойно.

Так мы встретились с Анастасией внутри моего внутреннего события (вот что творит хороший психолог с клиентом!), общались на живом языке (сердечном — общем для всех живых сердцем людей, а в страдании все люди живут как живые); встретились глазами, переживаниями, сочувствием.

Важно просто быть рядом настолько живо и точно, чтобы одинокое переживание перестало быть одиноким. Когда человека действительно слышат, внутри психики что-то начинает меняться, соединяться (потому так страшно обесслушивание). Боль не обязательно исчезает сразу, но меняются её статус и место. Она уже не лежит отдельной капсулой ужаса, забытым детским провалом. Она становится частью истории, которую можно выдержать, назвать, разделить и постепенно исцелять.

Более того, я поняла, что тот глубочайший личностный и экзистенциальный кризис, из которого я сейчас выхожу, топологически связан с этим детским — провал в полную беспомощность. Всего дважды в жизни я пережила обрушение мира — тогда, трёхлетним ребёнком, и недавно. Я слышу это как нечто единое, и это помогает исцелению того и этого. И здесь открывается ещё один, более глубокий слой.

Исцеление начинается не с того, что боль исчезает, а с того, что ты понят и принят другим в своём состоянии, а между разрозненными провалами возникает связь — тоннель, столб, мост… Психика строит такие мосты, чтобы там, где были отдельные бездны, возникла внутренняя архитектура.

Возник «структурный столб» — возможно, новая несущая линия, которая прошла через разные возраста и разные события:

маленький ребёнок → ужас беспомощности → защита живого → отсутствие понимающего и принимающего свидетеля

↓

взрослая женщина → новый провал в беспомощность → поиск опоры → появление свидетеля

↓

сегодняшнее Я → связывает оба события → слышит единую форму → начинает собирать целостность

Этот столб не равен воспоминанию. Он похож на вертикаль, которая удерживает разные этажи опыта: детский, взрослый, сегодняшний. До этой связки детская часть могла оставаться где-то внизу, в отдельной зоне плача; взрослая часть — в другом обвале; сегодняшняя часть — в попытке понять. А теперь между ними возникла проводимость.

Проводимость — ключевое слово, жизнь может течь и дышать в этом оживлённом вниманием пространстве. Когда появляется проводимость, чувство может двигаться, смысл может проходить, свидетельство может достигать того места, куда раньше никто не входил. Память перестаёт быть закрытой комнатой. Она становится частью целого дома души.

Почему это похоже на восстановление архитектуры? Потому что архитектура появляется там, где есть отношения между частями. Отдельная травма — это ещё не архитектура. Даже два похожих события — ещё не архитектура. Архитектура возникает, когда между ними обнаруживается форма связи.

То есть терапевтический момент не просто «добавил поддержку». Он изменил топологию события. Там, где раньше была замкнутая капсула, появился вход. Там, где была глухая стена, появился проход. Там, где было одиночество маленького ребёнка, появилась встреча и возможность выхода.

В этом смысле встреча с другим человеком стала не внешним эпизодом, а «архитектурным вмешательством»: она создала новый путь внутри старой боли. Ранняя травма и поздний кризис оказались связаны одной формой внутреннего обрушения. Практика создала между ними проход, и благодаря этому появилась несущая структура, где раньше были разрывы.

Это не причинность, а топология. Не «одно породило другое», а «внутри обоих событий обнаружилась общая форма». И когда эта форма была услышана, психика получила возможность собирать себя не по принципу хаотических осколков, а по принципу внутренней архитектурной целостности.

Почему это исцеляет? Исцеление происходит благодаря изменению места боли в структуре.

Боль была:

отдельная → без свидетеля → без прохода → без языка → без места в целой истории

После встречи она становится:

связанная → услышанная → имеющая проход → названная → встроенная в целую историю

Это и есть структурное восстановление. Не обязательно окончательное, не обязательно полное, но достаточно реальное: появилась несущая связь, которую я услышала как соединяющий туннель или столб (смотря как смотреть).

Мне кажется, важно доверять этому слышанию. Не превращать его в красивую концепцию, а просто зафиксировать: появилась структура, которой прежде не было. Два события соединились, между ними возник туннель, внутри опыта обнаружилась архитектура. И в этой архитектуре маленький ребёнок уже не совсем один: к нему теперь есть путь.

Вообще удивительно, что трёхлетний ребёнок сумел как-то по-своему справиться с такой травмой без помощи взрослых (родители не одобряли мою сверхчувствительность). Думаю, не обошлось без поддержки природы (детство моё проходило по-эльфийски, я жила не в социуме, а среди безвинных птичек, цветочков, кузнечиков, ящериц, курочек, собак, садов и огородов…). Прямо скажу, думаю, что и без софийной поддержки свыше тогда не обошлось.

Важный урок. Теперь на личном опыте я вижу, как работает внутри моей психики ситуация, когда меня действительно слышат — в этом суть терапии. Мимолётная, как бы ничего не значащая встреча для меня оказалась очень значимой и плодоносной.